Наваждение… Хочу не думать об этом. Но дорога плывет, огибая равнину, и опять одинокая в полях колоколенка маячит и тянет, и не может равнина спрятать ее от меня.

— Да, печальное, — вздохнул он, — печальное слово смерть… Никогда не удивляет, никого не огорчает сознание того, что мир многие тысячелетия жил без нас. Но единая мысль о том, что мир этот будет после нас, будет без нас, угнетает и ранит слабые души.

Я молчал.

— Веруете? — спросил он мягко.

— Нет.

— А ваша матушка набожный человек.

— Благодаря вам.

— Не думаю. Набожными людей делает не церковь, а жизнь. Ваша матушка — добрый человек, она глубоко верует… Мы беседовали подолгу, обстоятельно, душевно.

— И заслонили от нее все на свете.

— О, вы ошибаетесь. Хотя, может быть, в таких словах есть истина. Заслонить от мира нашего бывает необходимо.

— А мне иногда кажется, что спрятать надо ее от всего этого, — я сделал неопределенный жест в его сторону, — подальше от всех этих мыслей, от вас. Хоть вы, наверное, как я слышал, прекрасный человек. Я хотел видеть маму в ее последние годы совсем другой.

— Какой вы хотите видеть вашу матушку? — спросил он.

— Хочу радовать ее всеми радостями. Чем только можно радовать ее… Не вами, нет…

— Как это «вами»? — напевно, по привычке, наверное, тихо спросил он.

— Попами, — ответил я.

— Прежде всего я не поп. У меня иное звание, прошу вас помнить об этом.

— Извините, пожалуйста, — буркнул я.

— Религия — наука, не все желают понять это, — кивнул он.

— Я ученый.

— Ваш аспект — история верований? — как бы между прочим спросил я.

— Любопытно, кто вам это сказал? — Он оживился.

— У меня есть книга в издании патриархии.

— Моя книга? Вы читаете книги священнослужителя? Значит, вы не такой закоренелый безбожник. Вам нужна моя помощь? Вы стоите на пороге веры?