Но темнота поглощает этот голос, такой отдаленно знакомый, как будто я уже где-то слышала его прежде. И я живу в темноте, я — часть этой темноты. Все, о чем я жалею, так это о том, что не могу увидеть того, кто держит меня за руку.

Иногда мне кажется, что я слабая. И вся моя сила заключается только в моей слабости.

Иногда мне кажется, что я могу видеть. Чертова фантазия…

…

Мечтаю однажды открыть глаза и осознать, что мира вокруг нет. Что никто не видит — для всех существует только темнота. Может, тогда все научатся слушать? Как я.

Люди полагаются на свое зрение, верят, что то, что они видят — это единственно возможная правда. Думают, что созданные ими иллюзии это и есть реальность. Они слепо верят, что мир создан для них, что они — его единственные хозяева. Но они даже не догадываются о том, что все эти замки из песка построены специально для них, что замки — вымышленные, к ним нельзя прикоснуться.

Ким тоже видит только то, что хочет. Видит меня, отстраненную, неживую, бессознательно ощупывающую краюшек водопроводного крана. И он думает, что я сломлена. Думает, что я нуждаюсь в его поддержке, его вечной заботе.

Он стоит рядом. Искренне верит в то, что я не знаю о его присутствии, но он даже и подумать не может, какое у него тяжелое дыхание. Громкое. Каждый его вздох отдается гулким эхом в моей голове.

Мы в придорожной гостинице. Придорожной — потому что за окном простирается скоростное шоссе, гостинице — потому что все пахнет чистящими средствами. А еще кровать одна. Ким сказал, что записал нас как молодоженов, потому что моим преследователям вряд ли придет на ум проверять новобрачных. Но как же он ошибается. Они умнее.

За окном сгущаются сумерки. Слышу — начинают горланить свои песни мелкие птички.

Мне существенно нечем заняться, от безделья я начинаю бездумно открывать по очереди краны с горячей и голодной водой. Чтобы сначала обжигало, а потом отрезвляло. Горячо-холодно… горячо-холодно…