- Михаил Алексеевич? - спросил я, хотя, конечно, прекрасно узнал голос.

- Петр Романович? - узнал и меня по голосу участковый и спросил участливо: - Тоже Парицкий из головы не идет?

- Да, - признался я. - Как-то это все… странно. Ужасно, я хочу сказать. Такой молодой… Тридцать шесть. Жить бы и жить… Но… Странно.

- Вы не против, если я к вам сейчас загляну? - спросил Веденеев. Вообще-то… Михаил Алексеевич непременно принесет бутылку,

а пить мне совершенно не хотелось, даже за помин души, тем более, что и Олег не одобрил бы… Но и сидеть наедине со своими мыслями мне хотелось еще меньше.

- Конечно, - сказал я, - заглядывайте.

Я выставил на стол консервы, коробку вафель, банку маринованных огурцов - что еще можно было использовать в качестве закуски? И думал о том, под каким предлогом отказаться пить за упокой души раба Божия Олега. Но странное дело - Веденеев пришел с пустыми руками и приступил к делу, едва переступив порог.

- Я, собственно, вот о чем, - сказал он, сбросив полушубок и шапку на диван, и присел к столу, отодвинув на противоположный край приготовленную закуску. - Вы мне тогда так и не ответили: почему…

- Олег Николаевич поперся по льду на противоположный берег, - закончил я. - Да, я все время об этом думаю. Лена… Я ей звонил… Она тоже считает, что не мог он этого сделать, будучи в здравом уме.

- Вот, - согласился Веденеев. - К сожалению, темнеет нынче рано. В четыре уже темно, вытащить-то его успели еще при свете, а потом… И следы, когда вытаскивали, затоптали.

- Следы? Какие следы?

- Не знаю, - резко сказал Михаил Алексеевич. - Но если Париц-кий при всей его осторожности полез на лед, то была причина! Что-то он увидел. Или кто-то его повел. Может - позвал.

- С противоположного берега? - спросил я.

- Почему нет? Что-то там было. Так я подумал. Но сейчас темно, не увидишь.

- А ночью может выпасть снег, - мрачно сказал я.