— Я невиновен. Мои действия подпадают под статью 26-ю Устава о неподчинении преступным приказам.

— То есть, приказ вступить в бой с превосходящими силами противника вы расценили как преступный?

— Никак нет, адмирал, — хладнокровно парировал Конте и даже сам удивился своей спокойной реакции на это едва завуалированное обвинение в трусости. — Преступным было решение не проводить эвакуации колонистов. А я, как старший по должности офицер эскадры, был обязан воспрепятствовать преступным действиям командующего. Поэтому я приказал арестовать контр-адмирала Эспинозу, принял на себя командование и отдал распоряжение о немедленной эвакуации.

— А теперь вы не сожалеете о своём поступке?

Конте отрицательно покачал головой:

— Я сожалею лишь о том, что не сделал этого сразу, а потратил драгоценное время, отговаривая Эспинозу от его безумной затеи. Если я в чём-то и виноват, так это в нерешительности, которая в итоге привела к гибели четырёх сотен человек. Мне следовало…

— Не берите на себя слишком много, бригадир, — перебил его адмирал Ваккаро, возвращаясь на своё место. — Это вина верховного командования, в том числе и моя, что среди офицеров Корпуса ещё много таких ослов, как контр-адмирал Эспиноза. Из-за них страдает престиж Протектората и гибнут мирные люди, которых мы обязаны защищать.

Конте недоверчиво уставился на него:

— Вы хотите сказать, что одобряете мои действия?

— Конечно, одобряю, — произнёс адмирал. — На вашем месте я поступил бы точно так же.

— Но… Тогда я ничего не понимаю. Ведь это вы дали ход рапорту Эспинозы. И вы же утвердили состав комиссии, в которую вошли… э-э… — Конте замялся в нерешительности.