Как только приложили дестоунирующую энергию, полился ровный, не имеющий определенного источника, свет. Как это случалось каждое утро во Вторник, Джеф увидел сплошные, не отбрасывающие теней, светло-зеленые стены, четырехфутовой ширины контуры телеэкрана, свисающего с потолка до самого пола, все тот же толстый коричневатый ковер с рисунком, напоминающим вихрь или водоворот, а также неизменные «стоунеры» — двадцать три цилиндра и ящика, вполне напоминавшие горбы. Двадцать застывших лиц, словно фотографии в рамках, выглядывали из круглых окошек; двенадцать взрослых в вертикальных цилиндрах и восемь юных, лежащих горизонтально в ящиках и молча уставившихся в потолок.

Через несколько секунд после того, как Джеф покинул свой стоунер, одна из женщин — Озма Филлмор Ванг, маленькая, с высокой грудью, худощавая и длинноногая — вышла из своего цилиндра. Широкие, крупные скулы выделялись на ее лице, формой своей напоминавшем сердце. Большие, черные глаза женщины окутывала паутина легких морщинок, а длинные и прямые волосы отливали глянцевым блеском. Озма широко улыбнулась, обнажив крупные, белоснежные зубы.

На ней не было ровным счетом ничего, кроме обычной идентификационной звезды с диском посередине, губной помады на губах и теней на веках. На тело женщины красками было нанесено изображение крупного зеленого кузнечика. Насекомое стояло на задних лапах, а раскрашенные в черный цвет грудные соски Озмы формировали его черные, неподвижно застывшие глаза. Иногда, когда Джеф занимался с женой любовью, ему начинало казаться, что он и в самом деле совокупляется с насекомым.

Озма подошла к нему, и они поцеловались.

— Доброе утро, Джеф.

— Доброе утро, Озма.

Она повернулась и повела его в соседнюю комнату. Джеф протянул было руку, чтобы шлепнуть жену по пышной ягодице, напоминающей формой яйцо, но тут же отдернул руку. Даже самый незначительный стимул мог мгновенно воспламенить ее.