Так что не из одной истории – а Далгрен слышал и про Ушакова, и про Нахимова – американский адмирал испытал горькую, щемящую сердце гордость, когда русская эскадра в считаные минуты превратила три корабля блокады в грязные пятна на поверхности моря. Мужества американским морякам не занимать, но снаряды попадают в цель не оттого, что расчет отважен, а оттого, сколько времени посвятил он учебным стрельбам. Русские стреляли так, что даже неофиту должно быть ясно – морское дело для них не просто профессия, выучка или ремесло. Нечто большее. Свойство характера и образ жизни.

Далгрен отдавал русским должное – но не сочувствовал. Причин сочувствовать союзникам южан, даже неявным, у Далгрена не было. Лишь три месяца прошло со времени бесславного Геттисберга, где сын адмирала, Улрик, потерял ногу…

И потому дым на горизонте Далгрен принял как знамение судьбы. Русские суда – героическая история морского флота. А из-за горизонта подбирается его будущее – бронированное и хорошо вооруженное. Тот, кто покупает чужие патенты, всегда на шаг позади. Так было под Севастополем, так будет и теперь!

Вот к этому самому моменту Степану Степановичу Лесовскому и стало ясно, насколько бедственно положение эскадры, несмотря на победу.

Берег молчит, на флажковые сигналы не отзывается. Неудивительно. Они хоть и разных сортов, но американцы. Верно, не хотят пускать чужака в собственную драку. А с севера подползает бронированное чудище, которое не одолеть всей артиллерией эскадры и всей выучкой канониров. Вот уж точно, хуже быть не может…

Сглазил. Может! Крик марсового – последний гвоздь в крышку гроба: «Дымы на зюйде!»