— Николай Федорович, разрешите полюбопытствовать!

— Рад быть полезным вашему благородию.

В голосе нескрытая издевка. Ну как же, белой кости черная потребовалась. Впрочем, цепляться за тон — бабье занятие. Рад, так рад.

— Вот скажите мне, отчего американец от нас отстал? Я понимаю, если бы мы ему трубу сбили…

— А не сбили, Евгений Иванович? Это вы зря. Так может, монитор нас просто отпустил? Пожалел нас, грешных?

— Не верю. И стрелял он до последнего, пока надежда попасть оставалась. И вообще… не хочется, чтобы все, кто погиб у пушек, зря пропали.

— А, так вы совесть убаюкиваете. Хорошее дело, но с ним — к попу. А меня увольте, ваше благородие.

Обычное титулование механик — сам вполне «благородие», даже «высоко…», целый подполковник по адмиралтейству — повторяет и подчеркивает. Намекает, душа трепетная. Мол, не будь ты монаршим отпрыском…

Все-таки Евгений попробовал продолжить разговор. Неужели все, что произошло за последние часы, — окончание похода, бой, политая кровью палуба, — ничего не переменит?

— Не только совесть… Мне, быть может, когда-нибудь придется стать на мостик броненосца. Потому…

Вот теперь с механика сползли и придурочное раболепие, и язвительность. Осталась злоба.

— Ну так и становитесь! Все, что потребно, начальство доведет… циркуляром. А там стойте себе на мостике да гоняйте черную команду внизу. Механиков, которым не то что самим до мостика не дослужиться, но даже детей в Морской корпус не определить, хотя новые правила приема два года как высочайше подписаны! Думаете, взялись за самую белую из черных работ, так своим стали?

Алексеев вздохнул. Да, вот вам и боевое братство.