По словам соседки Марины, когда Лада встретилась с моей венчанной женой, то устроила здесь базарный скандал с истерикой. Поэтому воркующие интонации в ее голосе были, по крайней мере, неуместны.

— Я был в командировке, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Неужели тебе было трудно меня предупредить! Я так волновалась! — с легким упреком, соблазнительно надув губки, прошептала Лада, и глаза ее подозрительно заблестели непролитыми слезами.

— Я предупреждал твою маму, — парировал я это беспочвенное обвинение. — Тебя, извини, не смог, у тебя была такая яркая личная жизнь, что было не до меня.

В моих словах, при желании, можно было усмотреть не скрытый сарказм, а нежный упрек, и в глубине ее взгляда вспыхнула горячая искорка. Лада, скорее всего, посчитала, что если ей удастся втянуть меня в выяснение отношений, то мы окажемся на полпути к миру. Тогда появится возможность оправдаться, пожаловаться на «ошибки молодости», расплакаться и вообще, заморочить мне голову.

Пусть простят меня милые романтичные дамы, но никакой горечи и тайного смысла в моих словах не было. Возможно, если покопаться в душе, там можно было найти лишь слабое ощущение вины за то, что я напрочь забыл это нежное, любящее, правда, только самою себя создание.

— Я так страдала, когда ты внезапно исчез! Если бы ты только знал… Глупенький, мне ведь никто, кроме тебя, не нужен…

Лада шмыгнула носом, и на ее глазах появились настоящие слезы. Она слегка качнулась в мою сторону, давая возможность заключить себя в объятия. Я остался стоять на месте, проигнорировав этот хорошо исполненный стихийный порыв. Мое сердце не дрогнуло, и даже не появилось подленькое, мелочное желание сказать ее все, что я о ней думаю и этим частично компенсировать муки ревности, которые она мне когда-то подарила.

— Ты, извини, я недавно приехал, и у меня много дел, — сухо сказал я, глядя мимо ее плеча на входную дверь.