"Полки у тебя скучные, - заметил он, оглядывая жилье Иванова глазами его хозяина. - Давай займемся".

Книжные полки в самом деле громоздились весьма примитивно: две спаренные горки, по восемь штук в каждой.

"Разместим елочкой. И красивее, и ниши пригодятся".

- Запросто, - весело согласился Иван Иванович. - Мы с тобой умницы. Мировые ребята.

После реконструкции он жадно попил на кухне воды - разогрелся малость. Пил прямо из крана, вовсе не заботясь о своих "разнесчастных" гландах. Заодно полил цветы, о которых вспоминал чрезвычайно редко.

Зуд деятельности - незнакомый, пугающий - все возрастал. Он вдруг подумал, как славна можно отремонтировать хоромы Анечки, которые, кроме габаритов, ничем уже, право, не поражают, и пожалел, что у него нет телефона. Он тут же выложил бы ей эту потрясающую идею. И извинился бы перед Аристархом, то бишь Мишкой Воробьевым. Никакой он не жулик. Наоборот, честнейший малый и с Гоголевым часто цапается, потому как не любит подхалимничать. То, о чем он говорил Ане? Так ведь правду говорил! Надоела ему морда твоя луковая, нытье твое надоело, понял?!

Что-то в комнате все же не вписывалось в замысел Юрия Светова.

Иван Иванович бросил взгляд. Тот зацепился за угол зеленой продавленной тахты. За дверь ее, постылую! В угол! Однако тахта заупрямилась: те ножки, что от стенки, пробили в линолеуме две дыры и никак на хотели с ними расставаться.

- Сейчас, - пробормотал он, примеряясь. - Сейчас я тебя выкорчую.

Он уже осознал свое отношение к этой невзрачной тахте и убедился, что оно гораздо сложнее, чем, например, его отношение к Мишке Воробьеву. Сказать про это чудовище "постылая" - значит ничего не сказать. Тахта наверняка еще помнила Любу, его жену, с которой он развелся шесть лет назад. Помнила Любу - значит, помнила ее предательство и неверность. Не то в прямом смысле слова, а более оскорбительное - неверие в него как человека, как личность...

Иван Иванович рванул тахту на себя. Ножки затрещали и сломались.