Юрий Светов переложил топорик в правую руку, а указательным пальцем левой брезгливо зацепил и потянул к себе майку Чумы.

- Я тебе сейчас уши отрублю, - ласково сказал Светов, а Иван Иванович обомлел от восторга. - Выходи, соседушка!

Федька с перепугу громко икнул, схватился за майку, которая растягивалась, будто резиновая:

- Че... чего... фулиганишь!

Во дворе, в черной проруби неба, между крышами домов лениво кружились светлячки звезд.

Он, играючи, порубил возле песочницы доски, сложил щепки избушкой. Зажег спичку. То, что полчаса назад было тахтой, вспыхнуло охотно и жарко. Огонь встал вровень с лицом.

И тут он понял, что пришла пора прощаться.

"Тебе не больно расставаться? - спросил его Иван Иванович. - Я понимаю, ты увлекся образом, вжился в него... Но ведь это смерть личности".

Светов махнул рукой, улыбнулся:

"Брось, старик, не пугай сам себя. Это возвращение твое... Рождение!"

"Тогда прощай. Береги это тело. Оно еще ничего, но частенько болеет ангинами. Запомни".

"Прощай. Я запомню..."

Он увидел, как в пляшущем свете костра от него отделилась серая тень Ивана Ивановича. Еще более пугливая, чем ее бывший хозяин, нелепая и жалкая на этом празднике огня и преображения. Тень потопталась на снегу и, сутуля плечи, шагнула в костер. Словно и не было! Только пламя вдруг зашипело и припало на миг к земле, будто на белые угли плеснули воды.

Чума, который с опаской подглядывал из окна за действиями соседа, окончательно утвердился в своем мнении - чокнулся Иванов, не иначе! - и отправился в смежную комнату досыпать. Ну кто в здравом уме станет жечь посреди двора почти новую тахту? Да еще ночью.

Прежняя память, как и внешность, осталась. Она-то подсказала Юрию Светову, что Гоголев назначил на девять репетицию - разрабатывать мизансцены.

Он аккуратно сложил в портфель милицейскую форму, положил сверху кобуру и махровое полотенце. Затем выпил кофе - сказывалась бессонная ночь, поискал брошюру с пьесой, однако не нашел и, махнув рукой на поиски, вышел из дому.