Наши уже кинули город. В немцев стрелять стало некому. Мы к дороге подошли ближе, глядим, какие же они есть. Отец в руках бутыль молока держал, бабка принесла. Глядь, немец к нам идет. Молока попросил. А что, жаль его? Едино сдавать уже некуда. Он напился, достал из кармана деньги — ихние, отец отказался, тогда шоколад принес, большую и нитку, и мне отдал. Я спасибо сказала. Он по плечу погладил. Бабку в щеку поцеловал. Потом показал на семь вечера и объяснил на пальцах, что в это время за молоком придет, — рассмеялась бабка. И продолжила сквозь хохот: — Моя бабка жопу отставила, себя за сиськи дергает, на часы показывает, мол, в девять вечера корову доит. Немец понял кое-как, но на всяк случай отскочил от бабки, чтоб, изображая корову, еще чего-нибудь не утворила. Ну да обошлось. Когда домой вечером воротились, соседи прибежали, всякие новости принесли про немцев. Говорили, как тебя вытащили из подвала второго секретаря горкома партии. Гог от мобилизации спрятался вместе со своим инструктором. А секретарша ихняя плюнула в лицо им и немцу. Ее тут же застрелили. Прямо при всех. Тут же долговязый офицер подошел к Шуре. Ну, она в горкоме комсомола работала. Он предложил ей поцеловать ее в щеку. Она ему трах по морде! И тут же пулю схлопотала. Ведь у ней парализованная бабка осталась, но кого это чесало? Шурка сама о том должна была думать. Ее, такую сознательную, и хоронить нынче некому, сетовали соседи. А еще немцы повесили объявление, что станут брать наших горожан на работу…

— На какую? — перебила Лелька.

— Разную. И в сучки тоже! У них бардак был с размахом — в три этажа!

— А бляди чьи?

— Свои, из нашенских набрали. Никого силой не тянули, сами шли. И платили там неплохо, сами бабы хвалились. Никто не жаловался.

— Ты-то где работала?

— Так вот пришел в тот вечер немец за молоком и меня с собой зовет, к ихнему главному. А поняли так: он большие звезды на погонах показал, потом на меня, мол, убирать у него будешь, за это платить станут хорошо. Я и пошла.