— Вот послушай. Я ведь немало имел дела с художниками и фотографами, будучи журналистом, и знаю, что больше всего на свете им хочется одного: произвести на свет то, что обычно называют «самым писком», и продемонстрировать «свое собственное, абсолютно новое видение мира»! СВОЕ СОБСТВЕННОЕ, Адам! Зачем художнику ЧУЖОЕ видение мира? Чтобы повторить то, что уже кто-то когда-то сделал до него?

— Продолжай, Альф. Только осторожно, не торопись.

— Отправляйся назад и постарайся увлечь его каким-нибудь иным предложением. Неким СОВЕРШЕННО НОВЫМ восприятием действительности, например.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, способностью воспринимать вещи в более широком контексте…

— Но это уже было! Так делали Пикассо, Шагал, Джексон Поллок, и…

— Ну и что? Можно иметь в виду более широкий спектр зрения — чисто физически, вплоть до восприятия невооруженным глазом ультрафиолетового и инфракрасного излучения. А может, и еще что-нибудь покруче — если у тебя найдется в запасе что-нибудь этакое.

— Найдется, найдется! У Адама Мазера есть все! Прав твой шеф, Альф: у тебя абсолютно научный склад ума. Нет, тебе просто необходимо к нам присоединиться! А пока что не забывай присматривать за лавкой. Няня, за мной!

— Я не могу. — Голос Глории звучал еле слышно, и она была чрезвычайно бледна.

Адам ласково ей улыбнулся и сочувственно покивал:

— Я вижу, у тебя грядут перемены? Не стоит так волноваться, дорогая! Подожди нас. Мы мигом. Пошли, Альф. Ты мне понадобишься, чтобы перетащить сюда Ван Рина. Если не боишься, конечно. Просто пожелай быть вместе со мной

— и все.

— Конечно же, я отправлюсь с тобой, старина! — И я пропел: — Альфы на крышах, Альфы — герои…

Когда мы с Адамом уже шли по пустынной улице Бронкса, мимо нас прошел человек, сперва внимательно поглядевший на Адама, а потом — и гораздо внимательнее — на меня. На нем были темные очки-хамелеоны, изящные мокасины, тренировочные брюки и зеленая с белым рубашка-поло.