«Вечер еще только начался, — возразила она, вставая. — От всей души желаю вам удачи. И спасибо большое!»

«А вы постарайтесь все же посмотреть шоу мадам Туссен и развлечься».

После обеда мы поспешили вернуться на Слоан-стрит, чтобы успеть попасть в гостиницу до начала затемнения. Прохожие на улицах тоже торопились, часто поглядывая на небо. В спину дул влажный ветер, точно намекая, что скоро начнется дождь.

Поднимаясь по лестнице, мы держались за руки, а у дверей номера я скользнул по губам Глории легким поцелуем, и мне показалось, что в ответ губ моих быстро коснулся тут же исчезнувший раздвоенный змеиный язычок.

Мы заперли дверь, и она, вытащив из своего ридикюля бутылку коньяка, протянула ее мне и сказала:

«Вот. Можешь напоить меня до бесчувствия. Или, если хочешь, выпей все сам. Но лучше напьемся вместе!»

Я, разумеется, подчинился, совершенно очарованный нашей Медузой. Мы с удовольствием выпили несколько бокалов коньяка, поздравляя друг друга с удачной охотой и чувствуя, как отпускает напряжение. Потом еще выпили. В номере было полутемно, лишь неярко светил маленький ночник в углу. Уже началось затемнение, и нам не хотелось зажигать верхний свет, хотя занавеси на окнах были вроде бы достаточно плотными. В общем, лучшей обстановки и желать было нельзя.

Мы лениво валялись поперек кровати. Розоватые блестки на новой коже Глории сверкнули, когда она неторопливо потянулась и принялась развязывать мой галстук, расстегивать рубашку и вообще — раздевать меня. Я лишь старался не разлить оставшийся в бутылке коньяк, но отнюдь не сопротивлялся прикосновениям ее нежных холодных ручек, которые отчего-то удивительно меня возбуждали. Вскоре мне пришлось заткнуть бутылку пробкой и вступить в игру более активно.

Она была странно прекрасна и прекрасно странна! Грудей у нее не было вовсе, не было даже сосков. И пупка тоже. От шеи до бедер ее ровное тело струилось, точно живая вода, и было гладким, округлым, податливым, а кожа посверкивала розовыми блестками. Она, казалось, меняла свою внешность каждую секунду, словно разговаривала со мной на неведомом мне — к сожалению! — языке.