— Что с ним опять?

— Да не с ним, а он. Попугая в клетке видела?

Наташка думает не более полусекунды.

— Бурцев?

— Уже знаешь.

— Догадалась. Ой, и любят они друг друга…

— Ну и доколе?

Наталья молча шевелит губами, свирепо взъерошивает свои кудри, черные с яркой проседью — сорочья масть, приметная. На руке у нее три модных кольца, одно шириной в сустав пальца, с вот такенным прозрачным камнем, ограненным «пирамидой». А проседь вовсе не ранняя, потому что мы с Натальей — не ровесницы, как могло бы показаться…

Что я могу добавить? Цитировать школьный устав, напоминать, что насильное обращение несовершеннолетнего оборотня запрещено уже двести лет, рассуждать о том, каким букетом разнообразных последствий это наказание чревато для физического и психического здоровья, риторически осведомляться, что делает солдафон и садист на ставке учителя?..

— Ты с Бурцевыми-родителями пробовала побеседовать?

— Ты знаешь, да! — ядовито ответила Наталья. — Папа — мужик хороший по-своему, неглупый, но… бурый медведь, сам при Советской власти закончил специнтернат, с Ламбертом ручкается при каждой встрече. Сказал, что этот товарищ из его балбеса человека сделает… не поймите неправильно.

— М-да…

На более интеллектуальный ответ меня не хватило.

— И не говори, подруга.

— Так ты заклятье-то снимешь?

Наталья несколько мгновений молчала. Достаточно долго, чтобы я пожалела, что спросила.

— Сниму. Минут через… десять. Скажу, что ему крупно повезло, и пошлю убирать актовый зал, там дежурные уже трудятся.

— А с Ламбертом поговоришь?

— Галка, ты по делу пришла или как?

— По делу, — вздыхаю я. — Насчет зоологии. Три часа в неделю до Нового года возьму.

— Шесть.

— Чего шесть?!

— Часов, — хладнокровно уточняет госпожа директриса. — По уроку в день, в среду два, но могу сделать первыми.