— Ну вот, моя королева, рыцарь, упоминание о коем так вас встревожило. Осмелюсь только вновь напомнить, что рыцарь сей — мужества и силы беспримерной. Извольте же проявить милость…

— И не подумаю, — звонко сказала королева. — Милость тут мой благоразумный супруг изволит проявлять, а я только казнить умею, это всем известно, — добавила она и одарила собравшихся мелодичным переливом серебристого смеха.

«Мегера, судя по всему, — подумал Марвин, — но до чего хороша». Королеву Ольвен он никогда раньше не встречал, а жаль: и впрямь дивно хороша. Королева была маленькой и хрупкой — как раз во вкусе Марвина, и он всегда трепетал при виде таких кукольных, капризных мордашек с надутыми губками и надменно изломанными бровками. Ему нравилось смотреть, как менялись эти лица, когда он подминал под себя их своенравных обладательниц, вынуждая кричать в глухой ночи, кричать и кричать: «Ещё! Ещё! Ещё!»

— О чём вы задумались, беспутный мессер? — улыбаясь, спросила королева.

— О причине, коей я обязан счастьем оказаться столь близко от ваших величеств, — без запинки ответил Марвин.

— Отчего же не спросите прямо?

— Не смею, — нагло сказал он.

— А я бы на вашем месте спросил, — хмыкнул король. — Так, может, и голову сохраните. Хотя это вряд ли.

— Я призвала вас, неблагородный мессер, — мягко сказала королева, глядя Марвину в глаза, — дабы вершить над вами скорый и справедливый суд. Суд не по закону человеческому, но по закону великой госпожи нашей Любви, которую вы горько и жестоко обидели.

«Ну всё, — подумал Марвин, — вот я и влип». Надо было всё-таки поубивать тех щенков, что явились его арестовывать. Других бы, небось, и не прислали — забыли бы к тому времени, а теперь точно казнят. Если и впрямь правда то, что говорят об это прелестной сучонке Ольвен, а это, кажется, правда, — по крайней мере, насчёт её красоты люди не врут.