А колеса стучали, стучали, все дальше увозя мальчика от дома, где лежала мертвая бабушка, от женщины, которая спасла его краюшкой хлеба, от детдома в Ленинграде...

Я читаю книгу, Внутренний жест подчеркивает каждое слово, и слова вытягиваются из строк поэмы, и затопляют мозг свинцом зажигающей ненависти.

У нас теперь только одно лишь чувство - Месть.

Но мы иначе понимаем это;

Мы отошли от ветхого завета,

Где смерть за смерть. Нам даже трудно счесть...

С лица земли их будет сотни стертых

Врагов - за каждого из наших мертвых.

Ненависть. Какое страшное слово... Но может именно в этом слове лежит загадка победы... У тех, что перли на страну в жаркий июнь сорок первого, не было и не могло быть ненависти - легкие победы и пропаганда распалили на них злобу - дикую, животную, волчью - но это не то. Это не ненависть. И злоба бессильна против ненависти. Десятикратно, тысячекратно усиленная танками, самолетами, шнапсом и полевыми борделями - Бессильна. Те, что шли и перли уже не были людьми, и поэтому им было недоступно чувство ненависти человеческой ненависти. Лишь животное чувство злобы. И ненависть окружила Город броней, о которую разбилась вся зверинная злоба осаждавшего врага, ненаисть вела перо несмотря на...

В ушах все время словно щебет птичий,

Как будто ропот льющейся воды;

От слабости. Ведь голод. Нет еды.

Который час? Не знаю. Жалко спички,

Чтобы взглянуть. Я с вечера легла,

И длиться ночь без света и тепла.

И давала Веру:

Мы здесь, откуда озарит навечно

Звезда, с ее сияньем пятигранным,

Все триста шестьдесят меридианов.

Натянутые на земную деку,

Они, как струны лиры, запоют

Согласную осанну Человеку.