Хотели бы убить - убили бы уже сотню раз, значит, господин Сфорца хочет чего-то похуже, а о нем говорят разное, настолько разное, что вычленить правду невозможно, а уж тем более - предугадать свою участь.

Камера похожа на больничную палату, из которой вынесли все оборудование. Гнусный серо-бежевый пластик, наверное, мертвый на ощупь, потускневший никель с оспинами ржавчины. Хуже всего - вонь асептика, хвойная, тошнотворная. Зачем столько? Кровь замывали со стен, с пола?

Алваро некуда деваться. Он должен был умереть полчаса назад, сказав десяток слов - они бы разошлись по всему миру, кабинет ведь нашпигован камерами. Подвал, конечно, тоже, но эти записи станут достоянием гласности только в одном случае: кто-то возьмет штурмом резиденцию господина Сфорца.

- Эт-та что еще за наскальная р-роспись? - холодный острый палец втыкается между ребер. Юноша вздрагивает. Дважды. Потому что руки у господина Сфорца ледяные, и потому что боится щекотки.

"Почему он заикается? Он же никогда... речи... выступления... прямой эфир?"

Потом Алваро понимает - нет, не заикается, просто мерзнет: в камере и впрямь очень холодно, - и мерзнет с удовольствием, с наслаждением растирая по плечам крупные мурашки, стучит зубами и позевывает между словами. Господин Сфорца зачем-то успел сменить шелковую водолазку на хлопковую майку с непристойно растянутым воротом. Это нервирует.

- Т-так что это за красота несказанная? - палец щекотно движется по белым полоскам на ребрах.

Юноша смущенно молчит. Так его приучали переносить допрос с пристрастием. Боль терпеть было легче, чем щекотку. Боли хватало: когда по надкостнице с нажимом проводят острием ножа, ее мало не бывает. Тогда он терпел молча, а теперь из горла вырывается придушенное хихиканье.