Я так умоляюще глянула на Пфуффия, что он покатился со смеху:

- Кто кому обещал город показывать, а? Ну, пойдем, пойдем.

Я набрала в грудь побольше воздуха и обратилась к Аскольду, твердо решив предполагать самое заманчивое и несбыточное:

- А Куприн будет?

- Должен, - ответило привидение. - Но гарантий не даю. Он, видите ли, давеча повздорил с Ольгой, с княгинюшкой нашей. Конечно, тут дело житейское, с ней не повздорить невозможно, у нее талант особый. Батый днями наведывался, говорит - ностальгия замучала. А княгинюшка тряхнула стариной и замордовала его, болезного. Он теперь кается, что в сторону Киева поглядел. Джихангиру-то я, признаться, и сам бывало глаз-другой подбивал, потому не лезь на матушку-Русь; но старушка всем кровь портит. Ей ведь памятничек воздвигли, а он возьми и не потрафь вот бабулька и бушует. Игорь опять же ведет себя не по-джентельменски, - Аскольд понизил голос, будто выдавал государственную тайну, "Гинессом" увлекся и "Хеннеси" чрезмерно потребляет. Ольге с ним несладко...

- Все равно ведьма, - флегматично бросил Пфуффий.

- Возможно, - согласилось привидение. - Но нас это не касается; нас интересует концерт. А еще больше нас занимает содержимое бутылки... бутылочки... - после раздалось невнятное бульканье.

Бутылка была оторвана от князя деликатным, но решительным движением, после чего перешла в полное мое пользование. Вкус был неописуемый, и необходимость вернуть емкость непосредственному владельцу заставила меня понять, что чувствовали предки, сдавая Киев татарам...

- Подвезем? - весело спросил кто-то, цокая рядом.

Питье в пузатой бутылке (между прочим, неисчерпаемой) оказалось крепчайшей мальвазией урожая Бог весть какого года. И приняв на свою совесть около полу-литра этого легендарного напитка, я уже ничему не удивлялась. Кентавр? Ну, пусть его будет кентавр. Кентавр?!!!

Я воззрилась на топотящее по улице создание с таким выражением на лице, что оно (то есть создание) надо мной смилостивилось.