Вышел я из этого транса только под вечер, когда мы наконец покинули предгорье и выбрались на равнину. Появившийся горячий ветерок мгновенно высушил пропитавшуюся потом одежду, и те секунды прохлады, которые я испытал при испарении с рубашки пота, привели меня в чувство.

Перед нами расстилалась бескрайняя глинистая равнина, поросшая пучками редкой остролистой травы. Река, подпитавшись в предгорье ручьями, стала шире, но, выйдя на простор, успокоилась. Однако по-прежнему ее воды были мутны, и потому извивающееся по равнине русло больше походило на гладкую искусственную дорогу, чем на реку.

— Стоп! — приказал я Тхэну. — Здесь мы устроимся на ночлег.

Поскольку днем пиренские насекомые впадали в спячку, я собирался ловить их по утрам и вечерам, а днем идти дальше вдоль русла Нунхэн.

Чувствовал я себя окончательно разбитым. Но все же, пока Тхэн развьючивал долгоносов, я нашел в себе силы собрать фильтрующий насос и искупаться под его струей прямо в одежде. Душ из чистой теплой воды освежил меня, и я ощутил себя почти человеком. Естественно, пока я купался, Тхэн прыгал вокруг и хохотал, будто присутствовал на цирковом представлении. Я окатил его водой из шланга, что вызвало новую бурю неуемного восторга. Но когда я предложил ему искупаться, он категорически отказался. Черт поймет их психологию!

— Сахим кушать хочет? — спросил Тхэн, когда я выключил насос.

— Да. Будь добр, приготовь что-нибудь.

Тхэн обрадовался, будто я щедро одарил его. Он залез по колено в реку, нагнулся и стал легонько похлопывать по воде ладонями. Я с интересом наблюдал за ним. Через минуту Тхэн прекратил шлепать и тихо-тихо на одной унылой, свербящей в ушах ноте засвистел. А затем вдруг резко опустил руки в воду и одну за другой выбросил на берег пять крупных панцирных многоножек, похожих на раков, только без клешней.