С видимым неудовольствием Математик отпустил меня за вещами. Пуховая куртка мне не особо была нужна, но я устроил чуть не истерику, настаивая на том, что должен взять ее с собой на поверхность. Совершенно непонятно, какая погода теперь наверху, сентябрь мог быть холодным, а мог быть и теплым, как прежде. Климат вещь непредсказуемая, а нас все время пугали то ядерной зимой, то палящим пеклом ускоренного Катаклизмом глобального потепления. Я пошел к Кате, которая обо всем догадывалась. Терять мне было нечего, кроме нее, разумеется, и я рассказал ей все детали. Она замолчала надолго, точь-в-точь как в тот день, когда мы бродили по еще не проснувшейся станции "Динамо" и искали на колоннах следы древних существ. В слабом свете сигнальных ламп наши лица имели цвет стен серовато-красного тагильского мрамора. Мы тыкали пальцами в пилоны, там, где могли обнаружить окаменевшие колонии кораллов, неизвестных мне беспозвоночных, что остались там как завитушки.

- Вот смотри, это мурекс, пурпурная улитка, - говорил я, и наши пальцы, сплетаясь, скользили по мрамору. - Давным-давно ее растирали и получали краску пурпур, которой красили плащи греческих архонтов и тоги императоров. О ней писал еще Гомер…

На этих словах я сбился и продолжил, вспомнив то, что рыло написано в какой-то книге:

- А вообще-то ее еще ели…

Любовь наша была как эта улитка, намертво замурована под землей.

Катя поняла меня сразу, и за короткий миг, когда я слышал ее вздох, представила всю нашу жизнь после моего исчезновения.

- Я понимаю.

- Так надо.

- Надо так надо.

- Я вернусь.

Она промолчала, потому что надо было сказать: "Буду ждать". Или сказать: "Я верю, что ты вернешься". Но так говорить было глупо, я и сам до конца не верил, что вернусь. Даже не так: я не верил, что могу вернуться. Сверху из круглого окошка смотрел на нас фарфоровый футболист с поднятой для удара ногой: мяч его давно улетел, и футболист недоуменно смотрел на мысок своей бутсы.