С той крыши перелез на другой ясень — уже во дворе лицейского корпуса, оттуда перепрыгнул на павильон для фехтования, а уж там — на чердак родной казармы. И едва открыл чердачный люк и стал спускаться на этаж, как натолкнулся своим тощим задом на необъятное мягкое пузо инспектора, внезапно выплывшее из-за угла. Инспектор Дита имел неприятную привычку — ходить удивительно бесшумно для преогромных собственных размеров.

— Так-так, — сказал инспектор, сгребая Джу за шиворот вывернутого плаща и устанавливая на пол перед собой. — Что же ты ночью по крышам-то лазишь?

— Я… — сказал Джуджели. — Вот, душно стало. Дай, думаю, воздухом подышу. Сверху воздух чище…

— А плащ зачем вывернул?

— Ой, господин инспектор, я не рассмотрел в темноте.

— А это что? — палец инспектора указывал на рыбью шкурку у Джу на плече.

Джу покосился на блестящую в свете лампы предательскую чешую.

— С дождем с неба упало, — разъяснил он.

Инспектор пожевал мягкими губами.

— На конюшню и пятнадцать розог, — подвел он итог нежданной встрече.

Джу открыл рот, закрыл рот и снова открыл. Вот уж какого наказания он не ждал. Он даже не сообразил сказать, что высокорожденных, кому больше тринадцати лет, не порют. А Джу уж, слава Небу, исполнилось восемнадцать на днях.

— Но… я… я бегал в город. Там же министра Энигора убили, — потрясенный, еле выговорил он.

— Двадцать пять, — сказал инспектор. — Не за то, что бегал в город, а для того, чтоб по крышам лазить отучался.

Четверть стражи спустя, кусая от обиды и пережитого позора губы, Джу лежал на животе в казарменной постели и потрошил вытащенную из матраса тряпицу с деньгами. Там было все: за службу, сэкономленные пайковые, раздобытые игрой, даже подобранные как-то раз на улице. Они хранились, чтоб купить певичке подарок. Хорош будет ухажер при подарке и с поротой задницей.