Гренит малополешный тем перезлавским тринем,

И отмурчится бамба, и голою вернется.

-- Уже лучше! -- воскликнул, правда не совсем уверенно, Трурль. -- Последние слова имели смысл, заметил?

-- Ну, если это все... -- промолвил Клапауций, который был сейчас олицетворением изысканнейшей вежливости.

-- Черт бы его побрал! -- завопил Трурль и снова исчез во внутренностях машины: оттуда доносился лязг, грохот, раздавались треск разрядов и проклятия конструктора. Наконец он высунул голову из небольшого отверстия на третьем этаже и крикнул:

-- Нажми-ка теперь!

Клапауций выполнил просьбу. Электрувер задрожал от фундамента до верхушки и начал:

Грызнотвурога жуждя, голонистый лолень

Самошпака мимайку...

Голос оборвался -- Трурль в бешенстве рванул какойто кабель, что-то затрещало, и машина смолкла. Клапауций так хохотал, что в изнеможении опустился на подоконник. Трурль кидался туда и сюда, вдруг что-то треснуло, звякнуло, и машина весьма деловито и спокойно произнесла:

Зависть, чванство, эгоизм, по словам Конфуция,

До добра не доведут -- знает это и болван.

Словно краба грузовик, так и Клапауция

Мощью замыслов раздавит духа великан!

-- Вот! Пожалуйста! Эпиграмма! И прямо не в бровь, а в глаз! -выкрикивал Трурль, описывая круги, все ниже и ниже, ибо он сбегал вниз по узкой спиральной лестничке, пока почти не влетел в объятия коллеги, который перестал смеяться и несколько оторопел.

-- - А, дешевка, -- сказал тут Клапауций. -- Кроме того, это не он, а ты сам!

-- Как это я?

-- Ты это сочинил заранее. Догадываюсь по примитивности, бессильной злости и банальным рифмам.

-- Ах вот как? Ты предложи что-нибудь другое! Что захочешь! Ну, что же ты молчишь? Боишься, а?

-- Не боюсь, а просто задумался, -- сказал задетый за живое Клапауций, стараясь найти самое трудное из возможных заданий, поскольку не без основания полагал, что спор о качестве стихотворения, сложенного машиной, трудно будет разрешить.