Лу молчала. От прерывистого дыхания ее грудь вздрагивала.

– Я устал обследоваться, – продолжал Скотт, не желая вновь погрузиться в неуютную отчужденность молчания. – Я устал от исследований обмена веществ и анализов на содержание протеина; видеть не могу радиоактивный йод и воду с барием. Я сходил с ума от рентгеновских снимков, всех этих лейкоцитов и эритроцитов, и от того, что на шее, как украшение, у меня висел счетчик Гейгера. Боже, по тысяче раз на дню в меня тыкали градусником. Ты не представляешь себе, что это такое. Это хуже инквизиторской пытки. А проку? Ни черта. Они же не нашли ни шиша. Да и никогда ничего не найдут. И за все это, спасибочки, я еще должен им тысячи долларов. Да я…

Скотт откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Гнев, вызванный сравнительным пустяком, не только не дал желаемой разрядки, но и еще больше распалил.

– Они не успели закончить обследование, Скотт.

– А счета? Как быть с ними? Ты об этом подумала?

– Я думаю о твоем здоровье, – ответила Лу.

– А кто же из нас раньше постоянно дергался из-за того, что не хватало денег?

– Ты несправедлив ко мне.

– Неужели? Хорошо, ну, для начала, с чего это мы бросили Калифорнию и приехали сюда? Из-за меня? Это я, что ли, решил, что мне надо обязательно войти в дело Марти? Да мне и на старом месте было хорошо. Я не… – Скотт прерывисто вздохнул. – Забудь все, что я сказал. Извини меня, пожалуйста.

И все же я не собираюсь возвращаться в Центр.

– Скотт, ты раздражен, тебя задели. Поэтому-то ты и не хочешь…

– Я не поеду обратно, потому что это бессмысленно, – отрезал он.

Несколько миль они проехали в молчании. Затем Лу сказала:

– Скотт, неужели ты действительно думаешь, что я могла деньги ставить выше твоего здоровья?