Мне повысили (!) оклад и определили к буйной Дюймовочке.

Через полгода Инесса без проблем поступила в лицей, освоила нотную грамоту и научилась плясать цыганочку с выходом.

Дрессура Дюймовочки далась мне без труда. Я всего лишь показала ребенку изнанку жизни.

Совершая челночные рейсы между Витиным домом и квартирой, в которой лежала парализованная мама, я была вынуждена иногда брать Иночку с собой.

Первое время на девочку нападало оцепенение, едва она переступала наш порог и попадала в запахи лекарств, лежачего больного и мокрых простыней, развешанных всюду. Постепенно малышка освоилась, и, пока я разогревала маме обед, она поила больную чаем, рассказывала о котенке Тиме, кукле Регине и гладила больную по волосам, обещая выучиться на врача.

Окончательный перелом наступил в день, когда девочка, ненавидевшая рояль, села за наше домашнее фортепьяно и сыграла для мамы «И мой сурок со мною». После этого все гаммы и пьесы мы разучивали только у меня дома. Приходящий учитель музыки не переставал удивляться — неуправляемый ребенок выполнял все требования педагога беспрекословно и на отлично.

И поползли слухи о моих исключительных способностях. И пошла я по рукам.

Требование к нанимателям у меня было только одно — невзирая на расстояния, два раза в день я должна быть дома. То, что Серафима становилась старше, значения не имело. Болеет моя мама.

Три года назад мамы не стало. Мне было двадцать девять, Симе — шестнадцать, и я отвечала за все.

Сестра закончила школу, поступила в институт, я вспахивала ниву образования чужих детей, пока не споткнулась на предпоследнем клиенте.