Но если вокруг море, то, значит, он на корабле?

— Что, щенок, хватит с тебя? — теперь рыжий не выглядел великаном, и Одинцов понял, что сам он выше противника на целую голову. Нестерпимая боль пульсировала в висках, боль и ярость, с которой он не мог совладать. Ярость окрашивала мир вокруг него в кровавые оттенки. Он сморщился, отступил на шаг, разглядывая мускулистую грудь и могучие кулаки рыжего, перевитые ремнями с медными бляшками. Потом опустил глаза на собственные руки — пальцы были обмотаны такими же ремнями.

С одной стороны, это казалось правильным, с другой, что-то было не так, не в порядке. Он не мог понять, что случилось, но странное чувство преследовало его, словно тело его, покрытое шрамами, но все еще послушное тело, вдруг стало чужим.

В толпе зашумели, загоготали. «Он встал, встал, клянусь Шебрет!» — раздался чей-то ликующий вскрик; потом: «Дай ему, Рат! Врежь под ребра!» — и сразу же: «Рахи! Рахи! Бей, бей, бей!»

Боль. Дьявол, какая боль! Этот рыжий подонок ударил его, и потому так больно? Неуправляемая ярость захлестывала Одинцова, пресекая любую попытку вспомнить, понять или хотя бы удивиться. Сейчас это казалось совсем неважным; ненавистное лицо с клочковатой бородой маячило перед ним, и на шее, под завесой рыжих волос, была точка, что приковала его внимание. Он свирепо дернул ремень на правом запястье, смотал с пальцев длинную полоску кожи, густо усеянную металлическими бляшками, и уронил на палубу. Рыжий противник оскалил зубы в презрительной ухмылке. «Смотри! Сдается! Рахи сдается!» — долетел потрясенный шепот.

Он ринулся вперед в стремительном прыжке, сжав пальцы и вскинув руку в едином слитном движении, которое ни боль, ни растерянность, ни странное ощущение чужеродности тела не могли вычеркнуть из памяти. Там, под челюстью, сонная артерия и нервный узел… один точный, рассчитанный удар — хватит вполсилы — и эта груда рыжего мяса больше не будет смеяться над ним!