Он вышел на палубу. На огромном плоту царили тишина и безлюдье, только у рулевых весел маячили неясные фигуры, да часовой, покачивая дротиком, прохаживался вдоль борта. В топках очагов еще рдели угли, рядом с их теплыми боками скорчились женские фигурки. В загоне тоже было тихо; овцеподобные животные, сбившись в плотную кучу, мерно пережевывали жвачку, их кроткие глаза поблескивали в свете лун, серебристой и бледно-золотой.

Дверь в «лазарет» — так он назвал про себя жилище Артока — была массивной, прочной, окованной полосами темного железа. Одинцов постучал.

— Рахи, ты? Входи! — донесся приглушенный голос целителя.

Толкнув тяжелую створку, Одинцов переступил порог. Обширный покой освещали две масляные лампы; вдоль одной стены громоздился высокий, от пола до потолка, шкаф со множеством выдвижных ящиков — видимо, местная аптека. Посередине каюты темнел большой круглый стол, заваленный рукописями, за ним приютилось покрытое чистой тканью ложе. В углу — маленький очаг; в нем играло пламя, дым уходил в коленчатую трубу, выведенную наружу под самым потолком. Рядом с очагом, на стене, висел блестящий, как зеркало, щит.

Бар Занкор расположился за столом в покойном кресле. Кивнув Одинцову на табурет, он поднес к пламени лампы шандал с тремя тонкими свечками, зажег их и поставил рядом с гостем. Потом начал внимательно разглядывать его. Глаза у целителя были серыми, спокойными, хотя сейчас Одинцов заметил мелькнувшую в них тень озабоченности.

Внезапно бар Занкор сказал:

— Не понимаю… ничего не понимаю. По словам очевидцев, Рат приложил тебе пару раз… возможно, ты ударился головой о палубу… Но на затылке нет даже шишки! — Он пожевал тонкими губами. — А взгляд такой, словно на тебя свалилось бревно и вышибло остатки соображения! Что случилось, Рахи? Ты снова начал пить? Или нанюхался ксамитской травки?