— Есть выход, Сергей Борисович, — произнесла Гурзо. — Я вам о нем говорила. И вам, Хейно Эмильевич.

Виролайнен хмыкнул, не открывая глаз. Шахов поднялся, шагнул к своему столу, включил компьютер, потыкал в клавиши, вызывая базу кадрового состава. Экран мигнул, и в левой половине возникла фотография: темные волосы и глаза, сурово сжатый рот, широковатые скулы, крепкий подбородок… Одинцов Георгий Леонидович собственной персоной. Специалист по контртеррористическим операциям, знаток военной техники, мастер выживания, диверсант и десантник, бог войны по кличке Один… можно сказать, в узких кругах личность почти легендарная. Послужной список, сведения о выполненных заданиях, характеристики, награды, ранения…

— Восемь, — сказал он, всматриваясь в строчки личного дела, которое знал наизусть.

— Простите? — Гурзо подняла светлые брови.

— Восемь, — повторил Шахов, глядя на экран. — Сорок семь лет и восемь ранений средней тяжести и тяжелых. Какой из него ходок? Живого места нет! Ранен в бедро, в плечо, слева в подреберье… прострелено легкое… колено собирали по кусочкам… осколок под сердцем… и спина… Вы его спину видели, Елена Павловна?

— Видела. Но все же он не инвалид!

— Не инвалид, — согласился Шахов. — Давеча я на него полюбовался… Скачет с саблей как молодой. Не инвалид, а нормальный герой на пенсии.

— Так в чем же дело?

— В том, что, если он погибнет, с меня снимут голову. С меня, а не с психолога Гурзо и не с врачей, которые оформят ему допуск.

— Или голову снимут, или финансирование. Второе, полагаю, много хуже, — проскрипел Виролайнен. Когда касалось его научных трудов, он был безжалостней гиены и жизнь человеческую в грош не ставил. Чему удивляться не приходилось — он вырос в суровое время концлагерей и пролетарской диктатуры.