– А вот у моего отца не было сомнений, когда он потчевал меня розгами, после того как на нас пожаловались рабочие.

– Джон, Джон, – вздохнул Бен, похлопав приятеля по плечу, – теперь я на четыре года мудрее и уяснил для себя, что значит частная собственность. На этот раз я договорился с подмастерьем.

– Но ты же сам знаешь, что подмастерье не решает такие вопросы. Что стоит для нас его слово?

– Его слово для меня на вес золота, поскольку он предлагает то, что мне очень нужно. – Бен начинал злиться.

– Ответ рассудительного человека, – не уступал Джон. – Рассудительный всегда найдет слова для оправдания любых своих действий.

Бен поджал губы, недовольство его росло. В Бостоне немногие – будь то мужчина или женщина, старик или юнец – могли превзойти его в рассуждениях, но лучший друг был одним из тех немногих, кому это удавалось.

Два подростка шли по пустырю, который разделял Квин-стрит – где находилась печатня старшего брата Бена – и Скул-стрит. Был солнечный февральский день. Они шли по тропинке, протоптанной другими детьми, слишком нетерпеливыми, чтобы идти обходным путем по улицам.

Внешне мальчики являли собой две противоположности: у Бена – каштановые волосы, пухлые щеки и острый подбородок, Джон – светло-русый, скуластый, с тяжелой челюстью, похожей на наковальню.

– Послушай, Джон, – снова начал Бен, – если тебя вдруг робость одолела…

– Я никогда этого не говорил, – ответил Джон. – Просто ты убедил меня, что мы получили разрешение Николаса Буна, хозяина, а никак не Томаса Перкинса, подмастерья. А теперь оказывается, что все наоборот.

– Я никогда этого не утверждал, прости, если тебе так показалось. Ты должен уяснить одну вещь: подмастерья имеют свою долю в деле. Вот поэтому я верю слову Тома.

– Долю, говоришь, – хмыкнул Джон. – Рабский труд – вот и вся его доля. Спасибо, я как-нибудь обойдусь без этих живописных синяков и кровавых рубцов, что ты носишь под рубашкой в качестве своей доли за работу в печатне.