Неприязнь Барбариты ко мне вызывала и с моей стороны ответную холодность – но, признаюсь, я всегда любовался ею при этом занятии: ее озабоченно наклоненной обширной фигурой, в которой будто переливалось, струясь к доске-плите, желтоватое солнечное вещество. В эти минуты она была не в переносном, а в прямом смысле олицетворением Домашнего очага! Да и кушанья у нее получались такие, что за них можно простить любую сварливость. Никогда после я не едал такого рагу с помидорами, ни рисовой похлебки с бараниной и травами, ни тем более таких пончиков с рифленой корочкой, хрустящих и тающих во рту. Жаль лишь того, что питаться доводилось каждому уединенно, за ширмочкой; даже Агату я не смог убедить в том, что это – ханжество. По-моему, и Барбарита тем лишала себя лучшей для кулинара награды – увидеть, как поглощают ее изделия.
Вот это и имела в виду достопочтенная теща, высказываясь о том, что ей придется пойти подрабатывать своей «печкой». Такую работу можно было найти не только в других семьях, где жена не справлялась, и городских харчевнях, но и на стеклоделательном заводе, в зеркальных и ювелирных мастерских, даже в кузницах. Не будет преувеличением сказать, что полные женщины являются основой такитакской энергетики – в компании с солнцем, разумеется.
(Те же немногие дни непогоды, когда «печи» бездействовали, питаться приходилось сырыми фруктами, все работы останавливались,– они считались у островитян «днями скорби по заморским братьям». Процессии тикитаков – обычно осыпанных порошками или просто пылью для лучшей видимости – двигались но улицам. Ведущий провозглашал: «Восплачем по нашим заморским братьям, которые всегда такие!..» – а остальные подхватывали заунывно: «11 даже хуу-у-уужеее!..»)