Пандарена Хейдив-Ли переполняли дурные предчувствия, но пути назад не было — все дальше от селения уводила его каменистая тропинка, петляя среди темного хвойного леса. Так же тихо, как опавшие иголки под ногами, потрескивало пламя факела в его черно-белой лапе. Пропитанная смолой бахрома низко нависала над тропинкой, и Хейдиву то и дело приходилось опускать факел, чтобы ненароком не поджечь лес.

Округлые черные ушки медведя улавливали каждый неосторожный ночной звук — с шорохом по сухому ковру иголок перебегали с одного дерева на другое белки, мягко хлопали, покрытые пухом совиные крылья, даже далекий и глухой звук прибоя мог различить острый слух пандарена. Но безлунной ночью в мелькнувшем на ветвях пятне Хейдив-Ли не мог отличить сову от белки — его черные глаза-бусинки видели только при хорошем освещении.

Небесный океан готовился к шторму. Задевая макушки сосен свинцовым брюшком, по небу ползли низкие тучи. Казалось, что и одной сосновой иголки будет достаточно, чтобы их переполненные тела лопнули и разразились продолжительными ливнями.

За ним никто не гнался, но Хейдив почти бежал, с оглушительным треском прорываясь через сухие кусты чертополоха, захватившие извилину тропинки. В хорошо знакомом вдоль и поперек, безопасном лесу Пандарии не было ничего и никого, что могло бы угрожать жизни пандарена, но его сердце колотилось так же отчаянно, как и у загнанной в ловушку жертвы. Знакомые с детства вековые сосны при свете факела превратились в кривые, облезшие стволы, за которым прятались дрожащие тени.

Хейдив-Ли стремился к берегу острова, от которого в прежние дни предпочитал держаться как можно дальше. Пандарен то и дело оглядывался на то, что так сильно пугало его. И было это не позади и не по бокам от него, за преобразившимися соснами. К своей черной с белой манишкой груди пандарен прижимал небольшой сверток, и именно на него Хейдив-Ли глядел с нарастающей тревогой и опаской.