— Так тем более! Сделай ему зачет, и пусть он идет на все четыре стороны… Пожалей!

— Хорошо, я подумаю.

— Ну вот и прекрасно! Ты же добрая, я знаю…

— Пусть он ко мне зайдет завтра в это время.

Вечереет. Феликс предпринимает еще одну попытку избавиться от посуды. Он встает в хвост очереди, голова которой уходит в недра какого-то подвала. Стоит, закуривает, смотрит на часы. Потоптавшись в нерешительности, обращается к соседу:

— Слушай, друг, не возьмешь ли мои? По пять копеек?

Друг отзывается:

— А мои по четыре не возьмешь?

Феликс вздыхает и, постояв еще немного, покидает очередь. Он вступает в сквер, тянущийся вдоль неширокой улицы, движение на которой перекрыто из-за дорожных работ. Тихая, совершенно пустая улица с разрытой мостовой и кучами булыжников.

Феликс обнаруживает, что на ботинке развязался шнурок.

Он подходит к скамейке, опускает на землю авоську и ставит правую ногу на край скамейки. Вдруг авоська словно взрывается — с лязгом и дребезгом.

Невесть откуда брошенный булыжник угодил в нее и произвел в бутылках разрушения непоправимые. Брызги стеклянного лома усеяли все близлежащее пространство.

Феликс растерянно озирается. Сквер пуст. Улица пуста. Сгущаются вечерние тени. В куче стеклянного крошева в авоське закопался булыжник величиной с голову ребенка.

— Странные дела… — произносит Феликс в пространство.

Он делает движение, собираясь нагнуться за авоськой, но затем пожимает плечами и уходит, засунув руки в карманы.

В шесть часов вечера Феликс, подумав о еде, входит в зал ресторана «Кавказский». Он останавливается у порога, и тут к нему величественно и плавно придвигается метрдотель Павел Павлович — рослый смуглый мужчина в черном фрачном костюме с гвоздикой в петлице.

— Давненько не изволили заходить, Феликс Александрович! — рокочет он.

— Дела? Заботы? Труды?

— Труды, труды, — невнимательно отзывается Феликс. — А равно и заботы… А вот вас, Павел Павлович, как я наблюдаю, ничто не берет. Атлет, да и только…