Разумеется, я не сразу оставил попытки дать знать о себе, я продолжал это жалкое действо поразительно долго. Человек упрям! Человек — самое упрямое из животных. Безумцы упрямы вдвойне… Стыдно мне, братья. Стыдно, как и вам… Каждый день я писал одну и ту же записку, вырывал листик из записной книжки и выбрасывал наружу. Куда они падали, не знаю и ныне. Я самозабвенно вопил, только тем и занимая себя — я вопил так, что в глазах темнело, орал до судорог в горле. Голос мой потом долго метался по комнате, превращаясь в одуряющий гул, и после сеансов этих меня терзала лютая головная боль. Я едва не устроил пожар, желая хоть как-то привлечь к себе внимание, но пламени зажигалки вполне хватило, чтобы одуматься. И конечно — тысячу раз конечно! — все было напрасно.

Между тем, Келья снабжала меня изысканнейшими яствами, которые я находил каждое утро в собственном полиэтиленовом пакете, прекрасным чаем в термосе, обеспечивала минимум санитарных потребностей, горела вечная свеча, было не так уж холодно и удивительно, неправдоподобно тихо. Но дни походили друг на друга, как мелкие деньги в монетнице, и надежда обрести свободу постепенно растворилась в застывшем воздухе.

Наступил период отчаяния.

Я плохо помню этот период, впрочем, бесконечно тому рад. Причина проста. Однажды я допил бутылку водки. Наутро она была полна. Я вновь выпил, мне стало полегче, а утром опять обнаружил ее готовой к употреблению. Короче говоря, у меня начался запой. Бутылка была большой — 0,75 литра, и моему развращенному алкоголем организму ее вполне хватало. Я пил натощак, и бутылка милосердно наполнялась всего за несколько часов моего сна, я пил так, как не пил еще никогда в жизни.

Темный был период. Тоска сменялась апатией, и наоборот. Случались вспышки слепой ярости, когда я вытворял невесть что. Странно, но я ни разу не пытался покончить с собой, мне даже не приходила в голову такая возможность, — вероятно, потому что мне вообще не приходило тогда в голову ничего толкового.