— Чем, батя, князь тебя потчевал?

— Метаксой.

— Должно быть вкусна.

— А то! Она же греческая.

— В землях нижнее Орды, — Альберт Калужский распеленался из кокона, сел на топчане, зевая и потягиваясь, — правит эмир бухарский. Его счастливые подданные регулярно пребывают в благородной бухаре. Лучшие умы того царства изобрели напиток, называемый айраном. Для того смешивают молоко коровье или кобылье с водой и крепят пустынной солью. Сей напиток айран утоляет похмельную жажду, ибо огонь спиритуса суть имеет бесовскую и окончательно загасить его возможно лишь молоком, как чистый огонь или Сварожича.

— Отчего же у нас такой айран не делают? — спросил Михан.

— Особенности потребления обусловлены культурными различиями, основанными на традициях, происходящих от национального менталитета.

— Ну да… И чего?

— Это значит, что бухарики пьют айран, а мы рассол огуречный или капустный, либо простоквашу.

Под эти разговоры Щавель отбился. Метаксы было употреблено не так много, чтобы утром посылать за рассолом, но мысль об айране не шла из головы. Отведать бухарский напиток казалось дело нетрудным, требовалось раздобыть ковш воды и щепотку соли. Щавель промучался полночи, но всё-таки поднялся, вроде как в сортир, однако на обратном пути решил заглянуть в трапезную, там всегда кто-то есть.

Заполночная гостиница жила своей жизнью. В коридоре сновали тени, слышались шепотки на неведомом говоре, пахло жареным и странной гарью. Щавель наткнулся на оборванца. Пролаза держал перед собой обрубок сушёной руки, в окостеневших пальцах которой потрескивала чадная свечка.

— Спи! Спи! — зашептал оборванец, тыча в непокорного постояльца мумифицированным подсвечником.