Оживлённое и шумное местечко, ничего не скажешь. Людное, одним словом.

– Настоящий муравейник, правда? – высказалась женщина, как бы приглашая к обсуждению зрелища, открывшегося взорам.

Вызывающе золотоволосая, на излёте молодости, в потрёпанном зелёном комбинезоне. Крашеная блондинка занимала переднее, пилотское кресло атмосферного коптера, фюзеляж которого был опоясан широкой полосой чёрно-белой «шахматки». Четырёхсотдвадцатый «ястреб» – малогабаритный, трёхместный, но достаточно мощный аткоптер, – выскользнул в воздушное пространство Старс Плаза из восточного ущелья-путепровода. Мрачно-багровый помидор светила, лениво ползущего к зениту, он оставил за кормой.

Подобно своему единственному пассажиру, смотрела пи-лотесса вниз. Но, в отличие от мужчины, озиралась она не рассеянно; женщина напряжённо выискивала взглядом, где бы совершить посадку, куда бы втиснуть металлопластовую «каплю» летучего таксомотора…

Потому не заметила, как спутник её, будто увидав снаружи что-то ужасное, дёрнул головой. И отпрянул испуганно от овального проёма правого бортового иллюминатора, при этом едва не перескочив на левое кресло.

Не дай пресс… – пробормотал мужчина, скользнув затравленным взглядом по затылку женщины, скрытому свирепо осветлёнными, напрочь выжженными прядями. – То-то давка начнётся, если их целая площадь навалит…

Что? – переспросила светловолосая. Её вниманием овладел поиск свободного пространства, и таксёрша не уловила смысла слов, неожиданно произнесённых неразговорчивым клиентом.

Сажай быстрее, говорю! – управившись со своим страхом, раздражённо повысил голос пассажир; пилотесса даже вздрогнула. – Я ещё в порту предупреждал, время жмёт, как новый ботинок. Оно всё выйдет, всё, пока мы тут болтаем… ся!

Женщина резко повернула голову и глянула на розовощёкого приезжего грубияна, которого она подсадила неподалёку от платформы одиннадцатого М-порта, и по спецзаказу домчала сюда в ускоренном темпе. Лицо её, покрытое витиеватой вязью псевдотатуировок – как и у всех коренных жителей этой планеты, – вытянулось от удивления. Из влажно-тёмной глубины раскосых глаз немой рыбой всплыл вопрос «За что?!».