– Тал, рарии! – все еще ухмыляясь, прокричал он.

– Тал, рариус, – ответил бородатый.

Пришедший отстегнул бурдюк, сбросил сумку.

Бородатый угрожающе замахал руками, что-то грубо прокричал. Видно, гнал его прочь. Указал на себя и своего приятеля. Их двое. Не переставая ухмыляться, вновь пришедший наклонил к земле копье, шлем и щит соскользнули.

Бородатый водрузил на голову почти скрывший лицо шлем.

Черноволосый, подхватив левой рукой щит, правой – копье и шлем, безмятежно шел навстречу.

Снова бородатый замахал на него руками. Снова что-то раздраженно прокричал. А тот все ухмылялся.

Потом заспорили, все трое. Я ничего не понимала. Черноволосый говорил невозмутимо, один раз даже с хохотом хлопнул себя по бедру. Двое других злились, безбородый потрясал копьем.

Но пришедшему не было до них дела. Он смотрел мимо них, на меня.

Теперь, немного оправившись от страха, я наконец в полной мере осознала, какое необычное состояние – и эмоциональное, и физиологическое – заставило меня умолять двух могучих мужчин сделать меня своей рабыней. Нет, не только смертельный страх двигал мною. К нему примешивалось странное, почти истерическое чувство облегчения, ощущение эмоционального всплеска. Никогда, даже в самом страшном сне, не привиделось бы мне, что у меня могут вырваться такие слова, а теперь кажется, что не вырваться они не могли. Да, я молила взять меня в рабство. Конечно, мной владел ужас, и все же в глубине души я понимала, что сказала это не только ради спасения своей жизни. Разумеется, за жизнь я отчаянно цеплялась. Разумеется, сказала бы что угодно! Но, произнося эти слова, я почувствовала такое, что потрясло меня, затронуло самые тайные, глубинные струны души. Вместе со страхом нахлынуло чувство высвобождения подавленных, затаенных инстинктов, я упивалась этой исповедью, возвращением к подлинности, искренности, собственному естеству. То, что я была испугана, готова любой ценой откупиться от гибели, – всего лишь случай, пришедшееся к месту оправдание моего порыва.