Невозможно изобрести станок, более совершенный, чем нулевой робот, то есть автономный завод, способный творить миры целиком.

Невозможно создать материал, что превзошел бы по твердости и химической нейтральности ишед, то есть «абсолютный материал».

Невозможно сконструировать движок корабля, что позволил бы перемещаться быстрее, чем нулевой лифт.

Невозможно создать лекарство лучшее, чем хеб-сед, — если создали совершенство, его нельзя перещеголять.

Соответственно скорость компьютеров, основанных на платах Корпорации, в которых электрические сигналы перемещались не по проводникам в электронной схеме, а через микроскопические нулевые лифты, давно считалась предельной. Машины Нуля могли совершать количество операций в секунду, близкое к бесконечности. На «бытовые» устройства даже ставили искусственные ограничители скорости, а значит, не имелось принципиальной разницы, пользуешься ли ты машиной тысячелетней давности или же синтезированной на соседней фабрике час назад. Любые изменения, знал Йенг, — только внешние: наука и техника — служанки массового потребления вот уже скоро миллиард лет.

Именно поэтому компьютером Йенг не пользовался почти никогда. Доведенная до совершенства думающая машина выполняла при старшем нукере исключительно функцию стола для размещения на нем чашек, бокалов и разогретых завтраков, а также бумаг, с которыми за все миллионы лет развития человечество так и не распрощалось. Для работы Йенгу вполне хватало возможностей индивидуального нейрошунта, соединенного с Сетью, и личного интерфейса. Стандартный когнатский шунт обладал не только потрясающей скоростью передачи информации, но и гигантским объемом памяти, которой с лихвой хватало на хранение всей библиотеки Сектора и всей базы данных седанской ССБ. В данный момент, однако, шунт был отключен, а стол-компьютер молчал, лениво перекачивая на столешницу изображение ночных континентов. Из подручной техники старшего нукера работал только коммуникатор.