– За мной будешь, братишка! – сказал ценитель живописи. – Кубинец?

Я кивнул.

– Они нас тут за людей не считают! – громко, чтобы все слышали, заявил парень. – Я хожу сюда уже месяц. Всё, что мне предлагают – это собирать их пакеты с мусором или убирать их объедки со столов. Не знаю, зачем надо было менять одну тюрягу на другую?

Я чувствовал себя неловко. Все трое инспекторов оторвались от своих бумаг и смотрели на нас: мексиканец с мягким неодобрением, пуэрториканец – с откровенной враждебностью. Если бы у него был пистолет и такое право, он бы уже уложил нас на каменные плиты и сейчас застегивал наручники. Про белую мышь я не понял – стекла ее очков отсвечивали, и глаз видно не было.

Вступать в дискуссию я не хотел, просто молча встал в очередь. Теперь освободился мексиканец, и тот парень вразвалочку двинулся к нему. «Только бы мне досталась женщина!» – подумал я. Но та занималась пожилой, глуховатой гречанкой, которая пришла с сыном. Ей приходилось всё не только переводить, но еще и кричать по три раза. А пуэрториканец – мне всегда везет на такие вещи – уже быстренько спровадил своего посетителя и теперь ожидающе смотрел на меня.

Я подошел и назвал свое имя (меня уже тогда звали, как и сейчас – Пако Аррайя). Инспектор сделал вид, что не разобрал его, попросил мою грин-кард и положил ее на стол перед собой. Потом достал из крутящегося стеллажа мое досье, вынул анкету с фотографией и начал ее изучать. Очень скоро он ухмыльнулся и ловко перекинул зубочистку из одного уголка рта в другой.