Я работал официантом, а Рита помогала на кухне. Окно кухни выходило как раз на задний двор, так что наши двойняшки играли у нее на виду.

Сакс относился ко мне… Чуть не сказал, как к сыну, что было бы неправдой: Серафина он недолюбливал, а с другими я его не наблюдал. Но на самом деле, когда я чуть не сказал «как к сыну», я имел в виду, в первую очередь, не теплоту, а строгость. Энрике строжил меня, как сына, от которого многого ждет. Теоретически я ему даже годился во внуки: мне было 23. Я тогда часто считал, что он придирается.

– Хотел бы я знать, черт побери! – произносит добрый дядюшка Энрике своим густым, как нижние ноты саксофона, голосом, заполняющим весь ресторан. И это звучит, как «Я знаю, Иисус меня любит!» – Сможет ли кто обслужить… (Пауза – фразы короткие, как строки песнопения.) Это симпатичнейшее терпеливое семейство…

Сакс выглядывает в окно, где припаркована машина симпатичнейшего семейства из двух отвратных молодящихся старух и прыщавого отрока в ярко-зеленой футболке, чья монументальная задница заняла весь диван напротив. Они уселись от силы пять минут назад и только-только оторвали головы от меню в прозрачных пластмассовых стойках.

– Из далекого штата Аризона? – разглядев их номерной знак, допевает свой спиричуэлс Сакс.

Я в мыле собираю грязную посуду со стола компании шоферов. У нас любили перекусывать дальнобойщики – не столько из-за качества пищи, сколько из-за колорита заведения. Пальцы у меня в кетчупе – а я ненавижу, когда у меня липкие руки, – стопка тарелок в неустойчивом равновесии прижата к груди.

– Черт побери, Сакс! – чем хороша Америка: какова бы ни была дистанция между хозяином и работником, вы не обязаны терпеть помыкания. На уровне слов вы на равных, особенно, если хозяин не прав. – Я у вас на глазах с половины шестого. Я что, танцую здесь самбу с клиентами?