Дети проскочили мимо лотков с сувенирами, с двухдолларовыми складными зонтиками и неизменными деревянными скребками на длинной ручке для чесания спины. Как обычно, они застряли перед дарами моря. Мы с Ритой (я всё же буду говорить Рита, теперь это уже не имеет значения), мы с Ритой и сами всегда останавливались, как завороженные. Поводящие усами живые лангусты, груды креветок, разложенных по размерам; на отдельном деревянном подносе большая, дивной перламутровой расцветки зеленая рыбина, уже разрубленная пополам, всё еще шевелила жабрами.

– Мама, она же живая! – с ужасом проговорила Кончита.

Рита беспомощно взглянула на стоящую в проходе старуху-торговку. Та еще теснее собрала морщинки на темной пергаментной коже вокруг глаз, оттянула к ушам уголки губ – это у нее заменяло улыбку – и с готовностью двинулась к нам.

Рита поспешно сказала дочке:

– Ничего, детка, она сейчас заснет!

Я остановил китаянку жестом – мы ничего не собирались покупать – и подтолкнул детей. Но они замерли снова – там квадратные ячейки, на которые был разбит деревянный лоток, были до краев заполнены разноцветными экзотическими крупами, орехами, сухофруктами, сушеными водорослями, кальмарами, каракатицами. Прямо перед ними – о ужас! – была целая братская могила сушеных морских коньков.

– Это леденцы? – спросила Кончита.

Рот у нее не закрывался. Карлито был скорее созерцателем.

– Нет, это сушеные рыбки! – честно сказал я. (Я помню даже – столько лет прошло! – цену, типично американскую: $ 4,99.)

– Купим?

Я спросил у китаянки:

– 4,99 это за сколько – за фунт?

Старуха что-то затарахтела по-китайски, не сделав, однако, ни подтверждающего, ни отрицающего жеста.