– Это было пару часов назад, Счастливчик, – сказал он, посмеиваясь. – Не хочешь же ты сказать, что появился в редакции на два часа позже меня?

Я мог бы ему сказать, что с утра мучался похмельем. Мог бы, но не сказал.

– Сэр, – начал я серьезно, – я занимаюсь интенсивным расследованием для нового очерка. Пожалуй, даже для серии очерков. Мне было необходимо отлучиться, э-э, вниз, в библиотеку.

– Ладно, присаживайся, мой мальчик. – Он провел пальцами по своим французским усикам сводника, как бы проверяя, насколько они отросли. – Черныш говорит, что в том, на чем ты носишь свою шляпу, завелась какая-то бредовая идея.

Он был единственным человеком в «Джорнал», который называл Старую Головешку Чернышом. Он вообще всех называл по кличкам, независимо от того, имел ее человек или нет. Это было одним из проявлений его большой демократичности.

– Видите ли, сэр, – сказал я как можно скромнее, – я всего лишь у истоков событий, которые могут иметь весьма серьезные последствия.

Он скептически посмотрел в мою сторону.

– Поразмыслив над всем этим, Черныш пришел ко мне с предложением.

– Да, сэр. – Кажется, мои акции растут. Возможно, мне удастся выжать из этой идеи серию очерков, особенно если они дадут мне в помощь кого-нибудь из стариков.

– Он предложил тебя выгнать.

– Да, сэр. – Кажется, мои акции падают. Нужно было срочно что-то говорить. – То есть я имел в виду, нет, сэр.

– Теперь с этим делом о заговоре и радикальном центре. Что ты можешь о нем рассказать, Счастливчик?

Я напустил на себя серьезный вид, самый серьезный, какой только мог.

– Ну да, сэр. Я думаю, что осуществляется какой-то план по дискредитации духовных ценностей нации. Потеря имиджа нации.

– А?! – Он снова потеребил свои холеные усы. Что бы этот возглас мог значить?