Беда заключалась в том, что за очередной кружкой «темного» почему-то следовала другая, и в редакции я появился как раз перед тем, как пришла ночная смена.

Блакстон встретил меня сладенькой улыбкой.

– Счастливчик Майерс, гениальный лауреат Пулитцеровской премии, – пробурчал он. – Полагаю, от статьи о священниках, которую собирается написать сачок, раскалятся провода всех телеграфных агентств – от Рейтера до ТАСС.

Остальную часть беседы вспоминать мне бы не хотелось.

После ее окончания я вернулся к темному пиву Сэма.

К счастью, на следующее утро я был свободен. Немедленно бежать в редакцию нужды не было, и я отправился домой к Морту Циммерману, чтобы вытащить его из постели.

Он уставился на меня из дверей. Единственной его одеждой были пижамные штаны. Хилость шеи подчеркивала копна черных волос, которая с равным успехом могла бы служить тюфяком или блошиным зоопарком.

– Что тебе нужно в этот час ночи?

– Сейчас десять часов утра, – ответил я, пролезая мимо него в неопрятную гостиную.

– Черт побери, я пишу с полуночи и до рассвета!

– Знаю, – сказал я. Бросив несколько номеров «Циника» и «Мизантропа» на журнальный столик и сдвинув в сторону пачку «Иконокласта», я освободил себе место на диване.

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить, – заявил я усаживаясь.

– Почему со мной?! – взревел он. – Кофе будешь?

– Да. А почему бы и не с тобой? Ты слабее меня и не смог бы выставить меня вон.

– Ничего себе шуточки с утра, – проворчал он, исчезая на кухне.

Пока он отсутствовал, я взял номер «Циника» и стал с грустью перелистывать страницы.

Передовица была посвящена момизму. Из того, что я увидел, можно было заключить, что большую часть материала автор взял из старой классической книги «Поколение насмешников», которая сделала написавшего ее Уайли несостоятельным и безвестным еще несколько десятилетий назад.