— До суда отдохнешь и поживешь в нашем доме.

Разумея, конечно, не дом свой и мужа — зачем подавать дурной пример и без того шкодливому сыну.

Масло в лампадке выгорело, тлел фитилек на дне, и только смутное сияние полной луны сквозь оконную решетку освещало комнату. Савва сидел на полу, прислонившись спиной к теплому боку печи, силился заснуть. Сквозь коричневую пелену боли и усталости проступили вдруг перед ним бестелесные девочка и старуха. Девочка была худенькая и гибкая, как ивовый прутик, в стародавнем уборе, расшитом по зарукавьям и подолу рябиновыми ягодками и незабудками; на тонкой шейке болтались янтарные и рябиновые бусы. Прыгали льняные косы у круглых щек, краешки губ усмешливо загибались кверху, на подбородке темнела ямочка. Старуха была дряхлее времени. Опиралась на клюку, пучила совиные, не по-старчески зоркие, злые глаза. Поджатые губы роняли слюну. Тяжело упадала со слабой шеи огромная, как пивной котел, голова. Но, несмотря на разницу в росте и годах, прелесть девочки и уродство старухи, были обе похожи. Только вот понять, в чем это сродство, усталый знаменщик не мог: мучился недосказанностью. И пытаясь ловить ускользающее, впервые за две почти ночи и день забыл про боль.

— Сидит вороненок, — все так же улыбаясь, прошептала девчушка. — Дурачок. Коршунов пустят по следу. Не бежит.

— А ты скажи ему. Беги мол. Жизнь не вечно страшная да черная.

Девочка подошла совсем близко. От нее пахло ягодами и листьями. Мелькнул между губами розовый язык. Савва еще удивился, что в сумерках так ясно различает каждый цвет.

— Жизнь не вечно страшная да черная, — повторила она. — Ну, вставай.

Савва помотал головой.

— Он не знает, с кем говорит, — прошамкала старуха. — Четыре лика у Берегини, и она в четырех едина.