В деда Мороза я перестал верить в очень нежном возрасте, а вот в цифры веровал долго, поскольку в арифметике виделась некая завораживающая стройность.

— Сначала говорили “один-на-десять”, — поучал старший брат, — а потом само собой получилось “одиннадцать”… После двадцати — двадцать один, двадцать два… после тридцати — тридцать один, тридцать два…

Только еретическое число “сорок” чуть-чуть портило идеальную картину натурального ряда. Да, по совести говоря, и не портило оно ничего, как не портит юную девушку родинка над губой. Вот когда девушка станет старухой, а родинка превратится в волосатую бородавку… Но до этого ещё так далеко! А пока наслаждение счётом затмевает всё остальное.

К нам приходят гости и, разумеется, происходит неизбежное:

— Какой умный мальчик! А считать ты умеешь?

— Умею.

— И до скольки?

— До скольки угодно!

— Ну-ка сосчитай до тысячи!

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

На исходе третьего десятка гость говорит:

— Молодец, спасибо, хватит!

— …двадцать девять, тридцать, тридцать один, — считаю я.

— Всё, всё, больше не надо!

— …сорок один, сорок два, сорок три…

Гость встаёт и выходит на кухню. Я иду следом.

— …шестьдесят два, шестьдесят три…

Родители приказывают мне замолчать. “Заставь дурака богу молиться”, — произносит отец любимую поговорку.

Возвращаюсь в комнату, залезаю под стол, чуть слышно шепчу:

— …сто двадцать пять, сто двадцать шесть, сто двадцать семь…

До тысячи я досчитал лишь на следующий день, когда никаких гостей уже не было. Но всё равно досчитал, вспомнил, на чём остановился с вечера, и упорно продолжил счёт. Я умею считать до скольки угодно; гостю было угодно до тысячи — нате вам тысячу! И впрямь, заставь дурака богу молиться, он себе лоб разобьёт.