– М-да, – с сожалением протянул Карминский. – А я думал, что работа для него все.

– Вы по цифрам не судите, – сказал Эдик. – Неизвестно еще, сколько процентов у нас с вами эта самая работа составляет. Можно, кстати, проверить!

С квартирой было хуже. Сколько лет жили в маленькой душной каморке. Получили тридцать квадратных метров – и вот снова лишились всего…

– Всего ноль целых две десятых, – сообщил Гроссет.

– Странно, странно, – сказал Карминский.

– И ничего нету странного, – защищала меня Инга. – У каждого свои моральные ценности.

Лишать меня серванта, дивана, стульев и телевизора не имело смысла. Это, кажется, понимали все. И все-таки лишили. Все сгорело.

– Ага! Четыре процента! – заволновался Антон Семигайло: обрадовался, что нашел единомышленника. (А я плевал на все это барахло. Голова есть, заработаем, купим).

– У него же мультивокс сгорел!

– Проверим еще раз, все по отдельности, – сказал Карминский. – Диван, сервант, стол. Что?

– Кухонный стол, – подсказал Сергей.

– При чем тут кухонный стол?

– У него же там ноты хранятся, – пояснил Сергей.

Это он явно подшучивал над нашим руководителем. Ведь это Карминский хранил в кухонном столе ноты своих машинных симфоний. Симфоний, которые под его руководством и по его программам сочиняла математическая машина нашего отдела. Это было хобби Виталия Петровича.

Но Карминский проводил сейчас эксперимент и к шуткам был не склонен.

– Кухонный стол, – сказал он. – Телевизор. Эти самые… костюмы, платья…

– Ноль процентов, – сказал Эдик.

– У него что, действительно из всего домашнего имущества лишь один мультивокс имеет цену? – спросил Карминский. – Проверим. Мультивокс.