– К старости и брошу. А пока мне интересно этим заниматься…

Эксперимент шел уже полчаса.

– Ну что ж, перейдем к дорогим его сердцу личностям? – не то сказал, не то спросил Карминский.

Гроссет тяжело вздохнул.

– Выключаю Марину, – странным голосом сказал он.

Марина меня не любит! Удар? Нет. Я это предполагал и раньше, а теперь знаю точно.

Дело не в том, что она любит кого-то другого. Нет. Это просто стандартная, нравящаяся соседям и знакомым любовь. Мы часто появляемся на людях вместе, за исключением тех случаев, когда я отказываюсь от этого сам. Ей это только приносит облегчение, но она все равно твердит:

– Ты со мной не разговариваешь, не ходишь в кино, молчишь, ничто тебя не интересует. Все люди как люди, а ты?

Но о чем говорить? Ведь разговоры-то не получаются. Не получаются! Может быть, и хорошо, что я умею молчать?

Любви нет. А что же есть? Привязанность. Привычка. Все утряслось, устоялось. Ничего не хочется изменять.

– Один процент. Почти один, – сказал Эдик растерянно.

– Сколько точно? – спросил Карминский.

– Господи, – сказала Алла, молодой инженер, ей было лет двадцать, не больше. – Человека жена не любит, а он: сколько процентов!

– Товарищи! Мы на диспуте о любви или важный эксперимент проводим, запланированный тематическим планом? – строго спросил Карминский. – Что за детство?!

– Господи! Что же это делается? – снова сказала Алла.

– Ноль целых девятьсот одна тысячная, – зло сказал Эдик.

– Опять шуточки? У этой шкалы нет тысячных делений.

– Извиняюсь. Ноль девяносто.

– Товарищи! Прошу относиться серьезно.

– Серьезно… Душу у человека выворачивают наизнанку, – сказала Инга. И все свои, знакомые. Лучше бы уж совсем чужого человека туда посадить.

– На это есть штатное расписание! – рассвирепел Карминский. – И вообще, когда-то и тело человека нельзя было выворачивать наизнанку. Я имею в виду анатомирование. Но от этого человечеству только хуже было.