…Младший самурай не мог управиться с иероглифом «дзяку».

Он услышал, как отодвинулась дверь комнаты.

— Сейчас приду! — громко сказал он, не оборачиваясь.

В ответ ничего не сказали, и это заставило его повернуть голову. То, что он увидел перед собой, совсем близко, в каком-то метре от себя, заставило его губы растянуться в улыбке. Он подумал, что его разыгрывают. Его любят разыгрывать, пользуясь тем, что он не обидчив. «Кто же это затеял?» — подумал он, продолжая улыбаться.

Его отсеченная голова с застывшей и теперь уже совершенно нелепой улыбкой ударилась о татами. Немногим позже на пол, забрызгивая его кровью, завалилось усеченное на голову обмякшее тело…

…Конечно, на полях сражений военачальник Такаши видел и не такое. Но то на полях сражений — там так и должно быть. Воины сходятся лицом к лицу и в честном поединке решают, кто из них достоин жить, а кто — умереть.

Такаши сделал несколько шагов и склонился над лежащим во дворе человеком, перевернул его с живота на спину. Лицо старшего самурая Хидэёри было искажено предсмертной судорогой боли. Остекленевшие глаза смотрели в ночное небо. Такаши подержал пальцы над губами — не дышит. Мертв. Но что его убило? Такаши заметил, что кимоно Хидэёри распорото в области сердца. Разрез вроде бы оставлен клинком, но… это не похоже на самурайский меч, это не похоже и на след от веера-оги… Пальцы Такаши испачкались в еще не свернувшейся крови.

И никого во дворе… кроме убитых. Вдобавок стоит странная, невозможная тишина. Такаши само собой пришли на ум рассказы о демонах и других злобных существах, порождаемых ночью. И ведь разрез на куртке Хидэёри мог быть проделан острым клыком, разве нет?

В пяти шагах от Хидэёри лежал Ода. Красавчик, любимец женщин, отличный фехтовальщик (может, потому что левша), заядлый, хотя и неудачливый игрок в кости. Его шея была перерезана до кости. И тоже не понятно чем.