- А где Вероника?

И тут меня прорвало. У меня выросло сто рук, одни я засунул в карманы, другие скрестил на груди, третьими размахивал, остальными потрясал.

- Я не знаю, где Вероника! - орал я. - Мне нет никакого дела, где Вероника! И вообще! Я за ней не слежу. Вот.

- Где-где-где она может быть? - надрывался я, млея от ярости. Где она может быть, когда я пришел с работы? Голодный. Усталый. Ни тебе ужина, ни тебе отдыха.

- Она думает, это просто - с девяти до шести, - таял я от жалости к себе. - Она думает, я это так оставлю. Она думает, я молча проглочу. Она думает...

- Где она может быть? - прошептал я. Лишние руки отпали, Василий смахнул их хвостом под диван, оставшимися двумя я схватился за голову. - Где она может быть?

- Может быть, она на работе? - предположил Василий. - Ты звонил?

Я не звонил, я не знаю ее рабочего телефона и не знаю, есть ли он вообще. Я не знаю, где она работает. В каком-то институте что-то делает с пленками или растворами, которые на свету светлеют, а в темноте темнеют. Что-то она мне пыталась рассказать, один раз, очень давно... Какая может быть работа, когда я дома?!

- Или у подруги?

- Нет у нее подруг!

Василий покряхтел, почесал пятерней бороду и сказал:

- Тогда ее похитили. Какой-нибудь прощелыга из нынешних. Как ее пра-пра-бабку хамоватый Парис. Или он будет разрушен...

И он выставил на стол бутылку амброзии очищенной.

- Может, так оно и лучше, - сказал он. - Ты же у нас нормальный, а она, как ни крути, из этих...

Фарид Сейфуль-Мулюков рассказал, какого цвета была грязь, которой Джордж Буш облил Майкла Дукакиса, и чем тот ответил. Кентавр Василий забрал пустую бутылку и ушел. Поутру он будет ее сдавать. После амброзии и нектара сладкого першило в горле.