Над ухом рявкнуло:

- Морской проспект, следующая - Дом Ученых. Приготовиться к высадке!

На стенке кабины водителя загорелось красное: "Пошел!" - от комка пассажиров отклеилась и выпорхнула в темноту стайка девчонок в вареных куртках и черных колготках, за ними, соблюдая равнение, десантировались три курсанта с уже сформировавшимися лбами, две старухи-дачницы с мешками и я в смятении чувств.

Девчонок ветром сносило куда-то в сторону аспирантских общежитии, курсанты сделали боевой разворот и пошли на перехват, взревая форсунками.

Меня опустило перед дверью, обитой загорелой женской кожей, с бронзовой табличкой над глазком:

"Марк Клавдий Марцелл".

Я позвонил. Глазок похлопал ресницами и прищурился.

Отворила красивая рыжеволосая девица. Зрелые прелести распирали короткий джинсовый халатик с потертостями на покатостях. В одной руке девица держала янтарный мундштук с сигаретой, в другой - старинного вида джезву. Ее звали Анютой, в нежном возрасте она была аральской русалкой, а теперь подвизалась в кооперативе по производству черной икры и умела жить.

- Заползай, - Анюта изобразила реверанс, отчего нижние кнопки халатика звучно расстегнулись, и стряхнула в кофе столбик пепла.

Я заполз. Пахло кофе, ментоловыми сигаретами "Салем" и еще пахло напоминанием о Веронике. Она здесь!

Я оттолкнул Анюту и ринулся в комнату. Тут курили. Давно и много. Сизые пласты табачного дыма плавали, не смешиваясь. На них стояли несколько тарелочек, служивших пепельницами, и пластмассовая ваза с апельсином, скрюченной воблой и инкунабулой Иегуды Абарбенеля "Диалоги о любви". На стене, среди жутко оскалившихся ритуальних масок, побитых молью ангельских крыльев и календарных японок висела сиреневая афиша спектакля "Ах, как бы нам пришить старушку?", а на диване в мягких креслах, на стульях и на свернутом в рулон паласе, прислонившись к книжным шкафам, живописно расположились молодые парни и девушки, перебрасываясь увесистыми импортными словами "самодовлеющий эксгибиционизм", "маразм", "неокретинизм" и "омнеологизм".