А потом говорили о Сизифе, и я тоже хотел сказать что-то умное, но оказалось, что это вовсе не тот Сизиф, а другой, которого придумал Альберт Камю, про которого я помнил, что он то ли лирик, то ли основатель экзистенциализма. А руки у Анюты были мягкие и теплые; и из русалок ее не выгнали, она сама ушла.

А Вовка-йог советовал забыть и выбросить, потому что женщины пыль, осевшая на наших стопах на пути в Вечность.

А потом появились внимательные глаза Марка К. Марцелла и сказали, что такому, как я, только свистнуть, и она мне не нужна. Зачем она мне нужна? Это просто привычка. А на каждую привычку найдется отвычка. Я ее забуду, я ее уже забыл, потому что все они одинаковые.

- Она нужна мне, - пробормотал я.

- Зачем? Носки постирать может и Анюта. Верно, Анюта?

И Анюта говорила, что верно, а в голове у меня тихонько разгоралась искорка.

- Она нужна мне, - повторил я, и искорка превратилась в костер.

- Ты уже забыл ее.

- Я помню!

Искорка полыхнула, и я стал видеть и слышать, и застегнул кнопки на Анюте.

- Я ее помню!

- ... до-о-лгая па-а-мять хуже, чем сифилис, - услышал я, осо-обенно в узком кругу...

- Я найду ее.

- ... идет вакханалия воспоминаний, не пожелать и врагу.

- Ты не найдешь. Ты нормален. Ты просто человек. Ты помучаешься, да и забудешь.

- Найду!

Я все уже видел и слышал, а на ритуальные маски и календарных стыдливых японок, на розовую плакатную старушку, на нахохлившихся ангелиц, на спины спящих в шкафах книг, смешиваясь с застоявшимся табачным дымом, водопадом обрушивались тридцативатные помои.