— Понимаю, мастер Рэнквист, — произнес тот. Он никогда не называл Агриппу Рэнквиста «господин Ректор», как все прочие.
— Приходиться вновь обращаться к тебе, Рихтер, — сказал Ректор, очень толстый седой человек с толстой шеей, толстым носом и толстыми, вывернутыми губами. Он называл Рихтера просто по фамилии и на «ты», безнадежно понимая, что этим все равно не пробьешь могучий панцирь Рихтера.
— У-у, — протянул Рихтер, разваливаясь на удобном диване. — Э-э, — вторично протянул он, разглядывая лепной потолок. — Хм-м…
Рэнквист не дал завершиться третьей стадии эволюции рихтеровских раздумий.
— На этот раз Шоттен, — сказал он.
Рихтер скривился. Всю его насмешливую невозмутимость как ветром сдуло.
— Что там опять? — спросил он.
— Все то же, — сказал Ректор. — Рак.
— У-у, — протянул Рихтер. — Э-э, — уставился он в потолок. — Хм-м…
— То, что там Норьега, дела не меняет, если ты это хочешь сказать, — вновь безжалостно прервал его Рэнквист.
— Именно это я и хотел сказать, — согласился Рихтер. — Мне разобраться?
Это были магические слова, утвердительный ответ на которые гарантировал хороший заработок по окончании разбирательств.
— Да, — после некоторой заминки произнес Ректор.
Рихтер поднялся, очень довольный.
— Ты бы хоть шляпу снимал, что ли, — не преминул уколоть его Рэнквист напоследок.
— А она не снимается, — сказал Рихтер, уже выходя.
Рэнквист после его ухода некоторое время смотрел в пустоту, потом негромко выругался.
И вот теперь Рихтер стоял под пронизывающим, хлещущим песком ветром Шоттена, смотрел на город, который захватила непонятная эпидемия, и слушал чьи-то непрекращающиеся вопли.
— Хороший город, — громко сказал Рихтер. Никто его, конечно, не услышал. Рихтер нырнул в извилистые глубины ближайшей улочки.
Немного пройдя по ней меж угрюмых домов, чувствуя себя сдавленным их изборожденными песчаным ветром боками, Рихтер вдруг оказался перед небольшой таверной со свежевыкрашенной вывеской. На ней была изображена ухмыляющаяся Смерть на белом коне с тщательно выписанной острой косой в костлявой руке. Сзади неясно вырисовывалось видение ада. Рихтер посчитал, что такая вывеска отнюдь не делает таверне рекламы, и, чуть поколебавшись, вошел. Все это время ему не встретилось ни души.